Содержание История www.lants.ru

Лекция 5

Власть в Древней Руси
(продолжение)

Дань и полюдье

      Основным источником средств к существованию профессиональных воинов, естественно, была война. Следует заметить, что в ранних обществах основной целью ведения военных действий был, как правило, захват добычи, в том числе рабов. Гораздо реже речь шла о притязаниях на чужую территорию. Причиной этого, по наблюдению Л. Леви-Брюля, было особое отношение к земле, на которой проживал другой этнос.

“В этом замкнутом мире, который имеет свою причинность, свое время, несколько отличные от наших, - писал Лю Леви-Брюль, - члены общества чувствуют себя связанными с другими существами или совокупностью существ, видимых и невидимых, которые живут с ними. Каждая общественная группа, в зависимости от того, является ли она кочевой или оседлой, занимает более или менее пространную территорию, границы которой обычно четко определены. Эта общественная группа не только хозяин данной территории, имеющий исключительное право охотиться на ней или собирать плоды. Территория принадлежит данной группе в мистическом значении слова: мистическое отношение связывает живых и мертвых членов группы с тайными силами всякого рода, населяющими территорию, с силами, которые, несомненно, не стерпели бы присутствия на ней другой группы. Точно так же, как в силу интимной сопричастности всякий предмет, бывший в непосредственном и постоянном соприкосновении с человеком, - одежда, украшения, оружие и скот - есть человек, отчего предметы часто после смерти человека не могут принадлежать никому другому, сопутствуют человеку в его новой жизни, точно так и часть земли, на которой живет человеческая группа, есть сама эта группа: она не могла бы жить нигде больше, и всякая другая группа, если бы она захотела завладеть этой территорией и утвердиться на ней, подвергла бы себя самым худшим опасностям. Вот почему мы видим между соседними племенами конфликты и войны по поводу набегов, нападений, нарушения границ, но не встречаем завоеваний в собственном смысле слова. Разрушают, истребляют враждебную группу, но не захватывают ее земли. Да и зачем завоевывать землю, ежели там неминуемо предстоит столкнуться с внушающей страх враждебностью духов всякого рода, животных и растительных видов, являющихся хозяевами этой территории, которые несомненно стали бы мстить за побежденных”.

      По Л. Леви-Брюлю, чьи слова мы только что цитировали, мистическая связь

“между общественной группой и почвой столь тесна и близка, что не возникает даже и мысли об изъятии земли из собственности определенного племени. При таких условиях собственность группы “священна”, она неприкосновенна, и на деле ее не нарушают, поскольку коллективные представления сохраняют свою силу и власть”.

      Однако было бы неверно считать причиной военных действий только стремление к личному обогащению. Не будем забывать, что войны в ранних обществах были одной из важнейших форм культурных контактов и обменов. Именно благодаря военным столкновениям народы зачастую знакомились с важнейшими культурными и научными достижениями соседей. Но присутствовал и еще один немаловажный момент - сакральный. Как пишет И. Я. Фроянов,

“органическое вплетение ритуалов и обрядов в подготовку и осуществление военных дел указывает на сакральную во многом суть войн, наблюдаемых в древности. Под ее знаком проходили все войны первобытности, в том числе и те, что уподобляются “регулярному промыслу” по добыче материальных ценностей: захвату скота, рабов и сокровищ. Нельзя, конечно, вовсе отрицать материальных мотивов военных предприятий, затевавшихся первобытными людьми, особенно в эпоху варварства. Но если вспомнить, что богатство и тогда имело не столько утилитарное, сколько “трансцендентное” значение, в котором преобладали магико-религиозные и этические моменты, то идеи сакральности, чести и славы зазвучат в войнах с еще большей силой. Вместе с тем богатства, добываемые в войнах, способствовали имущественному расслоению, нарушавшему традиционные устои равенства. И все же имущественные различия распределяли людей не по социальным или классовым группам, а по престижным нишам и позициям, создавая лишь предпосылки деления общества на классы. Следовательно, войн времен первобытнообщинного строя нет основания рассматривать как стимулятор классового переустройства архаичных обществ. Во всяком случае их воздействие на общественное развитие было двойственным и по-своему диалектичным: консолидирующим, а в отдаленной перспективе разлагающим. Столь же неоднозначной была роль в общественной жизни рабства и данничества - прямых порождений войны”.

      В целом же на первых порах дружина представляла собой нечто вроде разбойничьей шайки, несшей в себе, по словам Н.И. Костомарова, зародыш государственности. В последнее время такой взгляд на дружину периода зарождения Древнерусского государства разделяется очень многими отечественными и зарубежными исследователями. Так, в программной статье, посвященной зарождению деспотизма на Руси, В.Б. Корбин и А.Л. Юрганов писали:

“Русскую дружину, как ее рисует “Повесть временных лет”, можно представить себе и своеобразной военной общиной, и своеобразным казачьим войском, возглавляемым атаманом. От общины идут отношения равенства, находящие внешнее выражение в дружинных пирах (ср. “братчины” в крестьянских общинах), от “казачества” - роль военной добычи как главного источника существования, который функционировал как в прямом, так и в превращенном виде, ибо дань - это и выкуп за несостоявшийся поход”.

      К такой точке зрения, видимо, близок и А.П. Новосельцев, который считает, что по крайней мере в IX в.

“полюдье носило... стихийный характер, мало отличный порой от набегов с целью взимания добычи. Истоки полюдья, очевидно, и восходят к таким набегам, элементы которых сохранились и в полюдье середины X в.”

      Действия князя, возглавлявшего вооруженный отряд, приезжавшего в чужую землю, и правда, весьма напоминают хорошо знакомое нам явление:

“В лето 6392. Иде Олег на северяне, и победи северяны, и възложи на нь дань легьку, и не даст им козаром дани платити, рек: “Аз им противвен, а вам не чему”.

В лето 6393 . Посла къ радимечем, рька: “Кому дань даете?”. Они же реша: “Козаром”. И рече им Олег: “Не дайте козаром, но мне дайте”. И въдаша Ольгови по щьлягу, яко же и козаром даяху”.

      Не правда ли, это вполне сопоставимо с действиями группы рэкетиров, устанавливающей свой контроль над новой территорией. Сходство таких явлений закрепляется даже лексикой, с помощью которой обозначается сама процедура взимания дани. Так, в легендарном рассказе о хазарской дани, которую выплатили поляне, читаем:

“и несоша козари [дань] ко князю своему и къ старейшиным своим, и реша ми: “Се, н_а_л_е_з_о_х_о_м дань нову” (Разрядка моя. - И.Д.)

      Так и просится сравнение с современным жаргонным “наехали”. Не случайно существует теория, согласно которой государство появляется путем институализации рэкета (Ч. Тилли). Согласно этой теории, основными признаками государства являются монопольные права на применение насилия и налогообложение. Одновременно следует отметить, что сама категория “владения” теми или иными землями реально могла воплощаться только в запрете (или, напротив, в разрешении) на пользование благами, получаемыми с данной территории: вспомните приведенные слова князя Олега, обращенные к северянам и радимичам.

      Взимание платежей с подвластных территорий существовало в форме дани и полюдья. Эти понятия в исторической литературе часто отождествляются. Вот что пишет А.А. Горский:

“Способом сбора дани было “полюдье”-круговой объезд князем и его дружиной подвластных земель. Константином Багрянородным... было рассказано о полюдье киевских князей первой половины X в.... Б. А. Рыбаков провел детальное историко-географическое исследование полюдья, исходя из того, что оно было круговым объездом киевского князя и его дружины, охватывавшим территории “племенных союзов” древлян, дреговичей, кривичей и северян, в ходе которого в специальные пункты - “становища” - свозится дань, собранная для Киева местными князьями. По-иному подошел к этому вопросу М.Б. Свердлов, обративший внимание на слова Константина о “прочих славянах” - данниках русов. По мнению М.Б. Свердлова, этими “прочими славянами” были словене новгородские, радимичи, уличи и тиверцы, а полюдье первой половины Х в. было не объездом киевским князем и его дружиной нескольких “племенных союзов”, а разъездом князя и его приближенных с дружинами по разным “племенным союзам”, внутри каждого из которых один из киевских дружинных отрядов собирал дань”.

      Есть, однако, и иная точка зрения, разделяющая дань и полюдье как две различные формы получения средств к существованию княжеской дружины. Как считает И.Я. Фроянов,

“для нас не подлежит сомнению тот факт, что свободные общинники (“люди”) данью не облагались. На них возлагали кормления, они платили виры, продажи и, разумеется, полюдье. Дань же собиралась с несвободных, в частности со смердов, не принадлежащих “к главенствующей общности”. Летописное известие о купленных Андреем Боголюбским слободах “з даньми” является ярким подтверждением уплаты дани зависимым людом. О крайней степени зависимости (близкой к рабству либо рабской) населения слобод можно судить по тому, что эти слободы куплены”.

      Дань в таком случае действительно рассматривается как плата за несостоявшийся набег.

“Касаясь материальной грани данничества, - продолжает И.Я. Фроянов, - следует сказать, что дань, взимаемая с “примученных” восточнославянских племен киевскими князьями в сообществе со своими дружинниками, выступала в качестве их заурядного корма, представляя, следовательно, потребительский интерес. В этом выражалась ее грабительская суть. Вместе с тем она была средством обогащения, приобретения сокровищ, которые имели прежде всего сакральное и престижное значение. Стало быть, за данью скрывались религиозные и этические побуждения, и с этой точки зрения она заключала в себе духовную ценность”.

      Характер, присущий данничеству в подобном понимании, по мнению Н.Я. Данилевского,

“происходит, когда народ, обращающий другой в свою зависимость, так отличен от него по народному или даже по породному характеру, по степени развития, образу жизни, что не может смешаться, слиться с обращаемым в зависимость. И, не желая даже расселиться по его земле, дабы лучше сохранить свои бытовые особенности, обращает его в рабство коллективное, оставляя при этом его внутреннюю жизнь более или менее свободною от своего влияния. Посему данничество бывает в весьма различной степени тягостно. Россия под игом татар, славянские государства под игом Турции представляют примеры этой формы зависимости. Действие данничества на народное самосознание очевидно, равно как и то, что если продолжительность его не превосходит известной меры, - народы, ему подвергшиеся, сохраняют всю способность к достижению гражданской свободы”.

      В отличие от него полюдье имеет совсем иной характер. По словам И.Я. Фроянова,

“... на Руси XII в. рядовые свободные люди составляли основную массу населения, находившегося с князьями преимущественно в отношениях сотрудничества и партнерства, а не господства и подчинения. В этих условиях полюдье являлось одним из вознаграждений князю за исполнение им общественных функций и формой общения людей со своими правителем, которое было неотъемлемой и весьма существенной чертой социально-политического уклада Руси XI-XII вв.”

      Впрочем, пополнение княжеской “казны” - не единственная функция, которую выполняло полюдье. Мало того, возможно, она была и не самой важной. Зато к числу основных, исходных относят религиозно-коммуникативную - самую древнюю и первоначальную, по мнению И.Я. Фроянова, функцию полюдья. Позднее она была дополнена и постепенно вытеснена иными функциями. Ученый излагает свою версию того, как это происходило:

“Полюдье... теряло архаическое религиозное содержание за счет расширения экономических, социальных, политических и тому подобных начал, относящихся не столько к сфере сверхчувственного, сколько к прозе реальных земных дел. Оставаясь средством общения князя с населением, а также способом властвования, полюдье вместе с тем превращалось в княжеский сбор, приближающийся к налогу. Вот такое измененное временем полюдье и было включено в систему княжеского финансирования церкви, что произошло не ранее начала XII в.

Таким образом, древнерусское полюдье находилось не в статике, а в динамике, изменяясь на протяжении веков своего существования. Возникло оно с появлением постоянной должности князя, т.е. в эпоху подъема родо-племенного строя. Первоначально полюдье выполняло преимущественно религиозную функцию, обусловленную сакральной ролью вождя в восточнославянском обществе. Мало-помалу оно приобрело значение специальной платы князю за труд по управлению обществом, обеспечению внутреннего и внешнего мира. Постепенно в нем появились и крепли экономические, социальные и политические функции. Но все эти новые тенденции длительное время развивались под языческой религиозной оболочкой, принимая часто ритуально-обрядовую форму. В таком состоянии мы и застаем восточнославянское полюдье Х в. И только позднее, где-то на рубеже XI-XII вв. “полюдный” сбор освобождается от языческого религиозного покрова, становясь неким подобием налога. И тем не менее какие-то элементы старого в нем, вероятно, продолжали жить.

Важно подчеркнуть, что во все времена основой полюдья являлись дары, или добровольные приношения. Полюдье возникло и развивалось вне рентных отношений, не имея никакой связи с феодальной эксплуатацией производителей”.

      Чем же платили дань? Ответ на этот вопрос, в принципе ясен:

“В лето 6367. Имаху дань варязи из заморья на чюди и на словенех, на мери и на всех, кривичех. А козари имаху на поленех, и на северех, и на вятичех, и_м_а_х_у п_о б_е_л_е и в_е_в_е_р_и_ц_е от дыма.

...Се же Олег нача городы ставити... и устави варягом дань даяти от Новагорода г_р_и_в_е_н 300 на лето мира деля...

В лето 6391. Поча Олег воевати деревляны, и примучив а, и_м_а_ш_е н_а н_и_х д_а_н_ь п_о ч_е_р_н_е к_у_н_е...

В лето 6393. Посла къ радимичем, рька: “Кому дань даете?” Они же реша: “Козаром”. И рече им Олег: “Не дайте козаром, но мне дайте”. И в_ъ_д_а_ш_а О_л_ь_г_о_в_и п_о щ_ь_л_я_г_у, яко же и козаром даяху.

В лето 6415. ... И заповеда Олег д_а_н_ь д_а_я_т_и на 2000 корабль п_о 12 г_р_и_в_е_н н_а ч_е_л_о_в_е_к, а в корабли по 40 муж”. (Разрядка моя. - И.Д.)

      Думаю, приведенных примеров достаточно. Ясно, что основную часть дани составляли денежные средства (бель или щеляги - серебряные монеты либо слитки серебра - гривны), а также меха пушных зверей, которые можно было продать (черные куны, веверицы - белки). Очевидно, полученные в ходе такого “наезда” деньги должны были идти на пропитание и вооружение дружины и самого князя. Вспомним уже цитировавшегося Тацита:

“Когда они [напомню, речь идет о германской дружине] не ведут войн, то много охотятся, а еще больше проводят время в полнейшей праздности, предаваясь сну и чревоугодию. И самые храбрые и воинственные из них ничего не делают, препоручая заботы о жилище, домашнем хозяйстве и поле женщинам, старикам и наиболее слабосильным из домочадцев, тогда как сами погрязают в бездействии, на своем примере показывая поразительную противоречивость природы, ибо те же люди так любят безделье и ненавидят покой. У их общин существует обычай, чтобы каждый добровольно уделял вождям кое-что из своего скота и плодов земных, и это, принимаемое, как дань уважения, служит также для удовлетворения их потребностей. Особенно радуют их дары от соседних племен, присылаемые не только отдельными лицами, но и от имени всего племени, каковы отборные кони, ценное оружие, фалеры и ожерелья; а теперь мы научили их принимать также и деньги”.

      Источники позволяют выяснить и вопрос о том, как распределялись собранные во время полюдья (и/или сбора дани) средства. Как пишет Б.Д. Греков,

“уже в начале XIX в. было обращено внимание на то, что в нашей древности, говоря современным языком, бюджет княжеского двора отделяется от государственного бюджета. На княжеские нужды, на содержание его двора идет 1/3 доходов-даней, а 2/3 идут на государственные потребности. Ольга брала 1/3 дани с древлян на свой двор, сосредоточенный в Вышгороде, 2/3 шло на Киев. Ярослав и другие новгородские представители власти киевского князя уплачивали 2/3 дани в Киев, а 1/3 оставляли себе. Мстислав Удалой взял дань с чуди и 2/3 отдал новгородцам, 1/3 раздал своим дворянам, т.е. двору. Если это так, то в перечне Святославовой грамоты мы можем видеть либо ту часть новгородских погостов, на доходы с которых содержался княжеский двор, либо, что кажется мне более вероятным, княжеские вотчины. С этих своих вотчин князья и давали десятину на содержание Софийского храма. Голубинский доказал, что десятина была положена не на всех людей, а лишь на “одних вотчинников, которые владели недвижимыми имениями и получали с имений оброки”. Как Владимир установил для Десятинной церкви киевской “от именья своего и от град своих” (укрепленных дворов-замков - Б. Г.) десятую часть, так и Ярослав после Владимира “ины церкви ставяше по градом и по местам, поставляя попы и дал им от именья своего урок””.

      Как уже отмечалось, и при получении дани и полюдья, и при разделе такой реальной дани, или “дани уважения”, князь оставался, так сказать, первым среди равных. Средства, которые он распределял между дружинниками, были получены всеми ими во время совместного похода. Видимо, до тех пор, пока дань получали под угрозой применения силы, князь не мог считаться ее полновластным владельцем. Он лишь делил совместную собственность между совладельцами.

      Еще один важный момент, на который хотелось бы обратить внимание: ни дань, ни полюдье не затрагивали собственно экономической сферы. Князь и дружинники не вмешивались в процесс производства. Мало того, они, видимо, прикладывали все силы, чтобы как-то не затронуть его своими действиями. В этом отношении показательно обсуждение вопроса о сроках совместного выступления русских князей против половцев в 1103 г.:

“В лето 6611. Бог вложи в сердце князем рускым Святополку и Володимиру, и снястася думати наа Долобьске. И седе Святополк и своею друженою, а Володимер с своею въ едином шатре. И почаша думати и глаголати дружина Святополчк, яко “Негодно ныне весне ити, хочем погубити смерды и ролью их”. И рече Володимер: “Дивно ми, дружина, оже лошадий жаллуете, ею же кто ореть; а сего чему не промыслите, ожже то начнеть орати смерд, и приехав половчин ударить и стрелою, а лошадь его поиметь, а в село его ехав иметь жену его и дети его, и все его именье? То лошади жаль, а самого не жаль ли?” И не могоша отвещати дружина Святополча. И рече Святополк: “Се яз готов уже””.

      Что заставляет дружинников Святополка возражать против немедленного выступления в поход против половцев? Почему их так заботит судьба смердов? Ответы на эти вопросы достаточно ясны. Конечно, князья и их дружинники вряд ли были бескорыстными защитниками интересов крестьян. Скорее, ими руководил простой расчет: выплата полюдья напрямую зависела от результатов работы смердов.

      Наконец, чрезвычайно важным остается и вопрос о том, можно ли рассматривать даннические отношения или полюдье в качестве формы владения землей, с которой эти вольные или невольные платежи взимались? Другими словами, были ли дань и (или) полюдье формой феодальной ренты? Ответить на эти вопросы отнюдь не просто.

      Конечно, можно рассматривать земли, включенные в систему сбора дани, в качестве своеобразной государственной собственности, как считает М.Б. Свердлов, который пишет:

“... включение племенного княжения в состав Древнерусского государства означало замену племенной верховной собственности на землю государственной, распространение государственного суверенитета на племенную территорию, в связи с чем “внешние” племенные границы становились государственными, а рубежи, отделявшие племенное княжение от Древнерусского государства, ликвидировались. Последующее социально-экономическое и политическое развитие племенных княжений осуществлялось в составе единого государства.

Таким образом, в IX-X вв. происходило становление верховной собственности государства на землю, что выражало систему поземельных социально-экономических отношений господства и подчинения в пределах Древней Руси, которые обеспечивала обогащение и воспроизводство господствующего класса. Другой стороной этого процесса стало превращение неэксплуатируемой земельной собственности лично свободного крестьянина в составе соседской общины в вид феодальной земельной собственности, эксплуатируемой государством посредством системы податей. Видимо, последним обстоятельством, а также растущим феодальным угнетением объясняется процесс внешней и внутренней восточнославянской колонизации в X-XI вв. и позднее, когда лично свободные земледельцы уходили от государственных податей и княжеского суда, стремясь к собственности на землю, не связанной с системой феодальных отношений, что было проявлением классового антагонизма в Древней Руси. Однако, такая тактика в пределах государственной территории приносила лишь временный успех до приезда данщика или установления княжеского погоста”.

      Однако, как мы помним, по мнению А.А. Горского:

“субъектом собственности на землю, обложенные в Х в. фиксированной данью-налогом, следует признать военно-дружинную знать, а данную форму собственности определить термином “корпоративная собственность военно-дружинной знати”. Ее невозможно трактовать, как княжескую собственности. Так как князь выступал в X-XI вв. как глава дружинной корпорации и не являлся свободным распорядителем поступающего от населения прибавочного продукта: его обязанностью было распределение полученных доходов среди своих дружинников. Эта социальная функция князя отчетливо видна в требовании дружинников к Игорю вести их за зданью к древлянам для того, чтобы они могли себе “добыть”, и в лаконичном указании на распределение князем - новгородским наместником остававшейся у него в руках тысячи гривен между своими дружинниками-гридями. На ту же форму особенности раннефеодального общества указывают и строки из так называемого “Предисловия к Начальному своду конца XI в.”: “Древнии князи... не збираху много имения... но оже будяше правая вира, а ту возмя, дааше дружине на оружье. А дружина его кормяхуся, воююще ины страны”. Несмотря на очевидную идеализацию “древних князей” и стремление изобразить их дружинников кормящимися исключительно за счет “внешней” военной добычи, в этом фрагменте просматривается воспоминание автора конца XI столетия о временах, когда князья и дружинники еще не обзавелись вотчинным хозяйством и представляли прочную корпорацию, глава которой имел четкие обязанности в отношении ее членов. Встречающееся в исторической литературе определение раннефеодальной формы собственности как “государственной” можно считать приемлемым лишь постольку, поскольку в раннее средневековье военнослужилая знать и государственный аппарат в основном совпадали. Наиболее же правильным будет, на наш, взгляд, признать в данном случае субъектом собственности военно-дружинную знать”.

      Из такого подхода А.А. Горский делает вывод, что

“в VIII-IX вв. в восточнославянских союзах племенных княжеств складывается система корпоративной эксплуатации лично свободных земледельцев-общинников дружинной знатью через систему даней-налогов. В IX в. дружинная знать наиболее сильного союза поляно-русского - распространяет эту форму эксплуатации на ряд других союзов и становится корпоративным собственником земель этих зависимых территорий. В первой половине X в. эксплуатация их населения осуществлялась через систему “малых полюдий”, во время которых несколько отрядов киевских дружинников непосредственно собирают дань с территории каждого из зависимых союзов. Наконец, в середине - второй половине X в. (исключая землю словен, непосредственно подчиненную Киеву еще в конце X в.) собственные “княжения” в союзах племенных княжеств ликвидируются, в бывших центрах союзов начинают княжить представители киевской княжеской династии. К князьям-наместникам переходит функция сбора дани. В их дружины, очевидно, вливается часть дружин бывших союзов племенных княжеств. Таким образом, к рубежу X-XI вв. вся дружинная знать оказывается связанной с киевской княжеской династией - непосредственно с великим князем или с кем-либо из его наместников”.

      В таком случае право князя как верховного собственника земли проявлялось в возможности распоряжаться территориями, входившими в Киевскую Русь. Это могло выглядеть как передача специальным лицам, уполномоченным государством (киевским князем), права сбора дани (или полюдья) с тех или иных земель. Обычно такими функциями наделялись ближайшие родственники князя, чаще всего сыновья, которые занимали “провинциальные” престолы в качестве князей-наместников, либо “близоки” князя (его дядья, двоюродные братья и т.п.), назначавшиеся княжескими наместниками.

      Однако И.Я. Фроянов высказал иную точку зрения.

“Земельная экспроприация киевскими князьями того или иного восточнославянского племени и учреждение верховной собственности на захваченную землю, - считает он, - суть кабинетные изобретения ученых, подгоняющих факты прошлого под теоретические установки исторического материализма. А это означает, что исследователь не может рассматривать восточнославянское данничество в системе поземельных социально-экономических отношений и квалифицировать дань как земельную феодальную ренту”.

      К тому же, по мнению И.Я. Фроянова,

“взимание ... дани киевскими князьями с покоренных восточнославянских племен не сопровождалось посягательством на земли данников. Обложенные данью территории не входили в состав Русской земли, лежавшей в Среднем Поднепровье. Они вовлекались лишь в сферу внешнеполитического влияния Киева. <...> [Дань]... шла на нужды полянской общины в целом, а также князей, дружинников и рядовых воинов в отдельности. При этом дань была и оставалась до конца X в. внешним побором, добываемым силой оружия. Ее нельзя считать внутренней податью, а тем более - централизованной феодальной рентой, получаемой корпорацией феодалов в лице государства”.

      Не исключено, однако, что земли. Включенные в систему полюдья, все же можно относить к сфере владения княжеско-дружинной корпорации.

      Сложность выбора одной из приведенных точек зрения связана с тем, что, как полагает А.Я. Гуревич,

“установить реальную грань, отделяющую дань от феодальной ренты, чрезвычайно трудно, а в ряде случаев даже и невозможно. Трудность коренится в том, что и в основе отношений данничества, и в основе вассальной зависимости было нечто общее. Это общее заключалось не в отношениях собственности на землю, а в обладании властью над людьми. Такой властью пользовался государь или князь, ею пользовался и сеньор, повелевавший своими вассалами. В одних случаях эта власть могла носить личный характер и не сопровождаться поземельно-ленной зависимостью подданных от господина, а в других случаях такая зависимость создавалась”.

      Как бы то ни было, полюдье можно рассматривать как первый шаг в присвоении князьями верховной власти на землю. С ростом феодального землевладения часть земли (сначала в виде права сбора полюдья) князья начали передавать за службу феодалам-дружинникам. Первые ясные упоминания о владении князьями землей относятся к рубежу XI-XII вв. По мере развития наследственных земельных владений дружинников-бояр (вотчин) становилось возможным передавать отдельные наделы другим феодалам (профессиональным воинам), не имевшим своей земли, но эти участки давались им на срок службы верховному собственнику земли. Так, рядом с наследственными землевладельцами появляются условные держатели земли. Этот процесс, начавшийся в XII в., в третьем десятилетии следующего столетия был прерван монгольским нашествием.